Мой идеальный брак

Часть 1: Непокоренный холостяк

Глава 1
Первый звонок будильника разрезал тишину ровно в шесть утра. Никакого «еще пять минуточек», никакого насильственного возвращения в реальность. Я проснулся, потому что мое тело давно усвоило этот ритм. Идеальная тишина моей двушки на Петроградской стороне была моим главным богатством. Не то чтобы я мог позволить себе что-то подобное на нынешнюю зарплату реставратора, но квартира досталась мне от бабушки, и я берег ее как реликвию.
Пока закипал чайник, я насыпал в тарелку овсяные хлопья. Чай – пакетик, каша – без сахара. Рутина не была скучной; она была успокаивающей, как мантра. Мир за стенами был хаотичен и непредсказуем, а здесь, среди книг, царил строгий, разумный порядок.
Книги были везде. Не только на полках, которые давно превратились в подобие берлинской стены, разделяющей гостиную, но и аккуратными стопками на полу, образуя своеобразные бумажные меандры. Даже в ванной, на специальной полочке над унитазом, стояли томики Бродского и сборник японских хокку. Пахло старым деревом от дедушкиного секретера, пылью веков и легкой горчинкой кофе. Из окна открывался вид не на парадный фасад, а на тихий двор-колодец, где изредка проходили соседи и грелась на асфальте рыжая кошка.
Раздался звук смс. Телефон лежал на секретере, рядом с первым изданием «Мастера и Маргариты». Взглянул на экран. Ирина, коллега из отдела культурных проектов. «Егор, доброе утро! Вспомнила о тебе, когда пила кофе. Как твои выходные?»
Сообщение пахло жасминовым чаем и навязчивой заботой. Слишком эмоционально для 7:30 утра понедельника. Слишком лично. Я отложил телефон. Ответить вежливо, но без энтузиазма, я успею и в обед. Сейчас мое утро принадлежало только мне.
Легкое раздражение от этого вторжения быстро растворилось в умиротворяющем ритме: ложка каши, глоток чая, взгляд на корешок случайной книги. Все было на своих местах. И это было прекрасно.

Глава 2
Работа в Российской Национальной библиотеке – это оазис спокойствия. Вернее, должна бы быть. Но и здесь, среди фолиантов и архивных карточек, кипели свои, человеческие страсти.
На кофе-брейке в десять утра ко мне подошла Марина из отдела консервации. Она всегда врывалась в пространство, а не входила. Яркая, как попугай ара, в платье, которое кричало громче, чем читальный зал в час пик, и пахла духами с таким шлейфом, что, казалось, они должны были отпугивать не только моль в книгах, но и здравый смысл у мужчин.
— Егор Тимофеевич, ты такой загадочный! — начала она, игриво касаясь моего рукава. Ее пальцы были холодными. — Все мужики как на подбор, разговаривают только о футболе и деньгах, а ты... книжный. Это так сексуально.
«"Книжный" – это не комплимент, это характеристика, как "рыжий" или "высокий", – пронеслось у меня в голове. – И почему "загадочный" автоматически значит "сексуальный"? Загадочным может быть исчезновение носков из стиральной машины. Я же просто молчаливый».
Вслух я сказал, аккуратно отодвигая руку:
— Спасибо, Марина, вы очень любезны. Просто у меня такие интересы.
— Ну конечно, — она подмигнула. — А знаешь, кто еще был книжным? Казанова. Читал запоем.
Меня охватило легкое смущение, смешанное с желанием немедленно оказаться в тишине реставрационной мастерской, где единственным собеседником был бы разломанный корешок XVII века. Он хотя бы не делал таких дурацких сравнений.
— К сожалению, меня ждет Казанова куда менее романтичный — отчет по расходу клея, — вежливо улыбнулся я и ретировался, оставив Марину одну с ее «сексуальными» догадками.

Глава 3
Тетя Катя, сестра матери, была уверена, что мое холостячество – это болезнь, которую нужно лечить принудительно. Ее терапевтический метод напоминал артподготовку: раз в пару месяцев она объявляла, что «просто заскочила на чай», и являлась в сопровождении очередной племянницы подруги или дочери бывшей коллеги. Девушки всегда были «очень хорошими, умными и с образованием», а наши свидания, длиной в один вечер, – предсказуемо нелепыми.
Последней «таблеткой» от моей одинокой жизни стала Ольга, ветеринарный врач. Тетя Катя, наливая чай, представила ее с пафосом, достойным открытия Олимпийских игр: «Оля спасает жизни братьев наших меньших! Представляешь, какой это требует душевной теплоты?»
Ольга, женщина с твердым, изучающим взглядом, осмотрела мою однокомнатную квартиру так, будто искала симптомы атипичной чумки.
— А у вас книг много, — констатировала она, словно ставя диагноз «хронический библиофилит». — Я, честно говоря, читать не люблю. После института сил нет. Лучше сериал какой-нибудь.
Мы сидели в гробовой тишине, прерываемой лишь звоном ложек. Я думал о том, как бы поскорее вернуться к реставрации дневников путешественника XVIII века. Ольга, судя по всему, составляла в уме список прививок, которые мне следовало бы сделать.
— Ну что вы молчите, как мышь на крупе? — встряла тетя Катя, сияя натужной улыбкой. — Егорушка, расскажи Оле про свою библиотеку! Про эти... фолианты!
«Если я сейчас произнесу слово «фолиант», я умру от стыда», — пронеслось у меня в голове.
— Работа рутинная, — выдавил я. — Бумага, пыль, клей.
— А я сегодня стерилизовала пяти кошек и одного хорька, — парировала Ольга, и в ее голосе прозвучала профессиональная гордость.
Больше мы не говорили ни о чем. После их ухода я стоял у окна, глядя на удаляющиеся огни тетиной машины, и чувствовал опустошение, сравнимое разве что с прочитанной до дна чашкой кофе. Эти визиты всегда заканчивались одинаково: я оставался наедине с собой, и это одиночество было в тысячу раз предпочтительнее навязанного общества. Оно было моим, родным, как запах старой бумаги. И самым утомительным в этих «лечениях» было даже не неловкость свидания, а необходимость потом полчаса убеждать тетю Катю, что Ольга – прекрасный специалист и человек, но мы не сошлись характерами. Она вздыхала, качала головой и говорила: «Егорушка, да когда же ты повзрослеешь?» А я в ответ молчал, потому что объяснить, что взросление не имеет ничего общего с обязательной регистрацией в браке, было так же бесполезно, как пытаться прочитать текст на сгоревшей в пожаре рукописи.

Глава 4
Корпоратив в баре на Рубинштейна по случаю юбилея компании был моим личным маленьким адом. Шум, гам, приторный запах коктейлей и жареных крылышек. Я забился в угол с бокалом минералки, надеясь переждать обязательный час вежливости и уйти.
Не вышло. Ирина, с виду скромная и интеллигентная, появилась первой, принеся мне кусочек сырной тарелки.
— Егор Тимофеевич, вы всегда в стороне. Надо же и пообщаться с коллективом, — сказала она с мягким укором.
Едва я собрался ответить, как возникла Марина, сияющая, как новогодняя елка.
— О, наш философ! Я так и знала, что найду тебя в самом тихом уголке! — Она игриво ткнула меня пальцем в плечо.
Ирина нахмурилась.
— Егор — человек глубокий, он ценит тишину и умных собеседников. Ему не по душе вот это все, — она обвела рукой шумный зал.
— Ну не знаааю, — протянула Марина, — я думаю, ему просто не хватает ярких красок в жизни! Его нужно расшевелить!
Они стояли друг напротив друга, как два ковбоя на дуэли. Я был яблоком раздора, которое само не хочет, чтобы его ели.
«Я чувствую себя призом между двумя гладиаторами, — подумал я, делая глоток воды. — Призом, который сам не хочет быть призом и мечтает о том, чтобы его оставили в покое».
— Простите, мне нужно сделать важный звонок, — соврал я и поспешил к выходу, оставив их разбираться, кто из них лучше знает, чего мне не хватает.

Глава 5
Единственным местом, где я чувствовал себя по-настоящему хорошо, кроме дома, был маленький букинистический магазинчик на Лиговском. Там пахло тем, чем и должен пахнуть рай – старыми книгами, пылью и временем. Там работала Катя.
Она была полной противоположностью Марине. Тихая, без яркого макияжа, в простой водолазке. У нее были спокойные, немного грустные глаза. Мы несколько раз обменивались парой фраз о книгах. Я спрашивал про наличие какого-нибудь Довлатова, она рекомендовала мне сборник Цветаевой, который только что принесли. Разговор был, по делу, без подтекста и игры.
В тот день в магазине никого не было. Катя сидела за столиком в углу и пила чай из глиняной кружки.
— Егор Тимофеевич, — тихо окликнула она меня, когда я перелистывал «Гранатовый браслет». — Не хотите присоединиться? Чай свежий, только заварила. «Английский завтрак».
Я обернулся. Она смотрела на меня не с вызовом, не с кокетством, а с искренним, немного робким интересом. И впервые за долгое время я не увидел в этом взгляде ни расчета, ни желания завоевать. Просто… интерес.
И что же я сделал? Испугался. Испугался этого простого человеческого жеста. Мой внутренний циник, этот прижившийся в мозгу паразит, тут же поднял голову: «А вдруг это тоже игра? Более тонкая? Вдруг она просто хочет вытащить тебя на откровенность?»
— Спасибо, это очень любезно, — сказал я, и мой голос прозвучал чересчур официально. — Но я, к сожалению, не могу. Дела.
Ее лицо чуть дрогнуло, в глазах мелькнуло разочарование.
— Конечно, я понимаю. Как всегда, ищите что-то конкретное?
— Да, — солгал я. — Что-то конкретное.
Я вышел из магазина с пустыми руками и странным чувством. Минутная надежда, что возможен простой, человеческий контакт, тут же была задавлена привычным страхом. Я был не крепостью. Я был фортом, который добровольно захлопнул все люки при виде белого флага.

Глава 6
Вечер. Я стоял в ванной после душа и смотрел в зеркало. На меня смотрел мужчина 45 лет. Обычное лицо, следы усталости вокруг глаз, седина у висков. Ничего героического, ничего «загадочного».
«Чего они все хотят? — спросил я у своего отражения. — Я не принц на белом коне. У меня обычная работа, обычная квартира. Я не строю из себя неприступную крепость. Я и есть крепость».
Я вытер запотевшее стекло ладонью.
«И мне нравятся мои стены. Они защищают не от женщин, а от той ерунды, в которую женщины неизменно превращают простые человеческие отношения. Игры, расчет, манипуляции. Все эти "загадочный", "книжный", "сексуальный". Я не бегу от них из-за слабости. Я сознательно выбираю одиночество как честную альтернативу этому цирку».
Отражение молчало. И в его глазах я читал не уверенность, а упрямство. Упрямство человека, который так долго доказывал себе, что ему хорошо одному, что уже начал в это верить.
— Нет уж, увольте, — громко сказал я.
В тишине квартиры мой голос прозвучал одиноко

Часть 2: Аргументы в пользу одиночества

Глава 7
Ирина сменила тактику. Если Марина была открытым штурмом, то Ирина начала планомерную осаду методом саперной лопатки – заботой.
— Егор Тимофеевич, ты выглядишь уставшим, — с сочувствием говорила она, ставя на мой стол круассан. — Я купила лишний, наверное, голодный работаешь.
— Егор Тимофеевич, у тебя пуговица оторвалась, дай я пришью. У меня нитки с иголкой есть.
— Егор Тимофеевич, я приготовила тебе супчик, мужской, наваристый. Ты же один, наверное, нормально не питаешься.
Я вежливо отказывался. От круассана, от пуговицы, от супа. Но с каждым разом чувствовал себя все более неловко. Как неблагодарный скот. Границы моей личности размывались под этим сладким, липким напором доброты. Она не спрашивала, нужна ли мне ее забота. Она ее навязывала, как данность. И в ее глазах я видел не просто симпатию, а уверенность, что ее путь верен, и рано или поздно я сдамся под напором куриного бульона и пришитых пуговиц.
Это было хуже, чем открытый флирт Марины. Против него у меня не было иммунитета.

Глава 8
Марина, видя неуспех Ирины, решила действовать напролом. Она «случайно» столкнулась со мной у выхода из библиотеки, когда я уже был в куртке.
— Егор! Какая встреча! — воскликнула она, как будто мы не виделись пять лет. — Я как раз в тот район собиралась. Может, проводишь? Или зайдем в кофе? Мороженое любишь? Я обожаю!
Ее натиск был таким стремительным, что я, опешив, кивнул. Мы зашли в ближайшее кафе. Марина заказала какой-то коктейль, потом еще один. Говорила она много и громко. Комплименты становились все откровеннее.
— Ты знаешь, у тебя очень чувственные губы. Для мужчины. И руки… Должно быть, у тебя очень нежные руки, раз ты с книгами работаешь.
Я сидел, как на иголках, чувствуя, как краснею. Она постоянно касалась моей руки.
Когда мы вышли на улицу, она вдруг остановилась, встала на цыпочки и попыталась меня поцеловать. Я инстинктивно отшатнулся.
— Марина, пожалуйста, не надо.
— Почему? — она надула губы. — Ты что, не хочешь?
— Я… я не готов к таким… проявлениям.
— она рассмеялась, но в глазах у нее мелькнула злость. — Ты просто боишься чувств.
Она развернулась и пошла, высоко задрав голову. Я стоял, чувствуя себя идиотом.
«Это как отбиваться от нападающего, который кричит: "Я же тебя люблю!" — подумал я. — И ты не знаешь, то ли защищаться, то ли вызывать санитаров».

Глава 9
Вечером, разбирая папку с гравюрами, я наткнулся на старую фотографию. Мы с Аллой в Комарово. Я улыбаюсь, она смотрит в камеру с таким выражением, будто знает великую тайну. Это выражение и свело меня с ума когда-то.
Алла. Яркая, огненная, непредсказуемая. Она ворвалась в мою жизнь, как ураган. Она могла в два часа ночи разбудить меня и потащить гулять по крышам, чтобы «послушать, как спит город». Она смеялась громко, целовала страстно, говорила такие вещи, от которых захватывало дух.
Я, зануда и книжный червь, был очарован. Она была для меня воплощением жизни, которой мне не хватало. Мы встречались полгода. Я был уверен, что это навсегда. Что она – мое недостающее звено.
А потом я случайно увидел ее в кафе с другим. Они держались за руки. Когда я вечером спросил ее, она не стала отрицать.
— Ты прекрасный, Егор. Умный, надежный, предсказуемый… — сказала она, и слово «предсказуемый» прозвучало как приговор. — Но с тобой так… скучно. Мне нужен драйв. А ты – как теплый плед. Уютно, но хочется и огня.
Этот опыт не разбил мне сердце. Он его… перепахал. Я понял, что мои достоинства – надежность, спокойствие, верность – в глазах таких, как Алла, были недостатками. Я был «слишком предсказуемым». И эта «предсказуемость» стала для меня синонимом слабости. С тех пор я и начал строить свою крепость. Не из высокомерия, а из страха снова услышать: «Ты – скучный».

Глава 10
Звонок в дверь прозвучал, когда я уже собирался спать. Посмотрел в глазок – и обомлел. На площадке стояла Света.
Света – моя подруга детства. Мы вместе бегали по дворам Питера, вместе поступали в университет (я на филфак, она на юрфак), потом ее карьера юриста-международника забросила в Москву. Мы виделись редко, но всегда радостно.
Я открыл.
— Светка? Что случилось?
— А ничего не случилось, — она, не стесняясь, вошла в прихожую и окинула квартиру властным взглядом. — Скучаю. Командировка на три дня. Решила нагрянуть. Что, не рад?
Света была не похожа ни на кого. Прямолинейная, успешная, уверенная в себе до мозга костей. Она никогда не флиртовала со мной, но с какого-то момента начала считать, что мы «предназначены друг другу судьбой». Мол, мы знаем друг друга с пеленок, нам комфортно, и незачем искать кого-то на стороне.
— Конечно, рад, — растерянно сказал я. — Но можно было предупредить.
— А зачем? Я же не начальство, я – Света. У тебя чай есть? Голодная как волк.
Она повесила пальто и прошла на кухню, как у себя дома. И я понял, что новая угроза моему спокойствию куда серьезнее. Потому что Света не штурмовала стены. Она просто в них вошла, считая это своим законным правом.

Глава 11
Свидание со Светой, как она это назвала, вылилось в вечер воспоминаний. Было приятно, но где-то на глубине я чувствовал дискомфорт. Она слишком уверенно распоряжалась в моем пространстве, слишком четко выстраивала планы на наше «общее будущее».
На следующий день я ехал в метро. Вагон был полупустым. Я уступил место пожилой женщине с тяжелой сумкой. Рядом стояла девушка, лет двадцати пяти. Ничем не примечательная, в простой куртке, с добрыми, немного уставшими глазами. Мы случайно встретились взглядами, и она чуть улыбнулась. Я в ответ кивнул.
Мы вышли на одной станции. Она шла впереди и обронила перчатку. Я поднял.
— Девушка, вы обронили.
Она обернулась.
— Ой, спасибо вам большое!
Она взяла перчатку, и снова улыбнулась. Широкая, открытая, без подтекста. Простой человеческий жест. Простая благодарность. Никакого расчета, никакой игры.
— Не за что, — сказал я.
Мы разошлись в разные стороны. И я всю дорогу до дома думал об этой улыбке. Она была как глоток свежего воздуха в затхлом мире флирта и манипуляций. Впервые за долгое время мне не хотелось немедленно возводить стену. Мне… было просто хорошо.

Глава 12
Эта улыбка не выходила у меня из головы несколько дней. Она заставила меня усомниться. А вдруг? Вдруг я сгущаю краски? Вдруг есть люди, которые способны на простой, искренний контакт?
Решив проверить себя, я снова пошел в тот букинистический на Лиговском. Сердце почему-то стучало громче обычного. Я вошел. Катя была на своем месте, перебирала книги на полке. Увидев меня, она чуть кивнула, но не улыбнулась. Мое настроение упало.
Я сделал вид, что что-то ищу, краем глаза наблюдая за ней. Через несколько минут в магазин зашел другой постоянный клиент, пожилой мужчина с бородой. Он что-то спросил у Кати. Она ответила, и на ее лице появилась та самая, задумчивая и немного грустная улыбка, которую я надеялся увидеть направленной на себя.
И мой внутренний циник, этот старый, уродливый голем, торжествующе поднял голову.
«Видишь? — прошипел он. — Это просто ее рабочая манера. Вежливость. Никакой ты не особенный. Никакого искреннего интереса. Все та же игра, только в более тонком исполнении».
Я развернулся и вышел, не купив ничего. На душе было гадко и пусто. Но вместе с разочарованием пришло и странное чувство облегчения. Моя теория подтвердилась. Мир был предсказуем и прост. Не нужно было ничего менять. Моя крепость стояла на прочном фундаменте цинизма. И это было… безопасно.

Часть 3: Кризис системы

Глава 13
Шторм обрушился на мою крепость в субботу около полудня. Я не ждал гостей. Планировал переплести несколько старых журналов и перечитать «Дар» Набокова.
Первой, без звонка, пришла Света. С сумками из продуктового.
— Привет, затворник! Решила тебя подкормить. Буду готовить твой любимый борщ.
Я хотел возразить, но она уже маршировала на кухню. Через пятнадцать минут раздался звонок. На пороге стояла Ирина с судочком в руках.
— Егор Тимофеевич, я тут сварила тот самый супчик, который ты так хвалил… — она замолчала, услышав со стороны кухни голос Светы: «Егор, а где у тебя тмин?»
Лицо Ирины вытянулось.
Я, чувствуя себя полным идиотом, впустил ее. Едва я закрыл дверь, как раздался новый звонок. Это была Марина, сияющая, в спортивном костюме.
— Егор! Я на пробежке, решила зайти, папку забыла в прошлый раз… — она вошла и замерла, увидев Ирину в прихожей и услышав Свету на кухне. Ее улыбка медленно сползла с лица.
Моя квартира превратилась в поле битвы. Мы все сидели в гостиной. Я – на стуле, как подсудимый. Ирина – на краю дивана, сжимая в руках свой судок. Марина – напротив, с каменным лицом. Света, хлопая дверцами шкафчиков на кухне, напевала что-то под нос.
Напряжение витало в воздухе, густое, как смог. Завязался «светский» разговор, полный скрытых уколов и ядовитых комплиментов.
— Как мило, что вы так заботитесь о нашем Егоре, — сказала Ирина, обращаясь к Свете. — Но, знаете, он человек тонкий, ему важно личное пространство.
— О, я знаю Егора с тех пор, как он читать научился, — парировала Света, появляясь в дверях с ножом для овощей в руке. — Его личное пространство – это и мое личное пространство. Мы практически родственники.
— Некоторые родственники бывают навязчивее тараканов, — фыркнула Марина.
— А некоторые сотрудницы путают работу со свиданием, — огрызнулась Света.
Я сидел и молчал, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я был экспонатом. Трофеем. Я смотрел на этих трех женщин, которые яростно спорили за право обладать мной, и меня вдруг стошнило от самого себя.
И тут Света, доведя борщ до кипения, вышла на сцену. Она обвела всех нас властным взглядом и сказала, обращаясь ко мне, но глядя на других:
— Егор, милый, хватит этих игр. Все же понятно, почему ты здесь собрал свой скромный гарем? Тебе льстит наше внимание. Тебе нравится быть этаким неприступным принцем, которого все пытаются завоевать.
В комнате повисла мертвая тишина. Ее слова повисли в воздухе, как нож гильотины.
И самый ужас был в том, что в ее словах была страшная доля правды. Неужели она права? Неужели я такой же участник этой игры? Не жертва, а режиссер? Моя «неприступность» – это просто форма пиара?

Глава 14
После их ухода – а ушли они одновременно, хлопнув дверью, – я остался один в опустевшей, пропахшей борщом и духами квартире. Гнев, стыд и отвращение к себе бушевали во мне. Гнев на них за это вторжение. Стыд за свою слабость. Отвращение к тому, кем я стал.
Я не был пьяницей и не любил выпить, но в тот вечер я налил себе большой бокал красного вина из бутылки, которую когда-то принесла Света. Я выпил его залпом и окосел. Алкоголь ударил в голову, размывая острые углы, и принес облегчение. Да еще какое.
Я ходил по квартире, громко разговаривая сам с собой.
— Гарем! — кричал я в тишину. — Я строил из себя этакого непорочного отшельника, философа, а на деле? На деле я просто боялся! Боялся снова обжечься!
Я подошел к зеркалу. Мое отражение было расплывчатым, заплывшим.
— Моя «честность» — это трусость! Моя «культурность» — щит! Я не избегал отношений, я бежал от ответственности и риска! Я не идеальный, я… испуганный. Испуганный, жалкий человек, который прячется за книгами, потому что боится живых людей!
Я рухнул на диван. Вся моя философия, все мои «аргументы в пользу одиночества» рассыпались в прах, обнажив простую, неприглядную правду: я был трусом. Я так боялся боли, что отказался от самой возможности чувствовать.
Крепость, которую я так бережно строил, оказалась не цитаделью духа, а мышиной норой.

Глава 15
Утро было тяжелым. Голова раскалывалась, во рту был мерзкий привкус. Но, несмотря на похмелье, была непривычная ясность. Стены рухнули. Теперь не было смысла прятаться.
Я не стал пить чай. Не стал завтракать. Я оделся и пошел. Прямо к тому самому букинистическому на Лиговском.
Я вошел. Сердце колотилось где-то в горле. Катя стояла за прилавком, перелистывала каталог. Увидев меня, она подняла глаза. В них не было ни укора, ни игривости. Просто вопрос.
Я подошел к прилавку. Собрал все свое мужество, которого осталось совсем немного.
— Катя, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Извините за бестракстность… бестактность. Но ваш взгляд… ваша улыбка… она для всех клиентов или была и для меня?
Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза. Щеки ее порозовели. Минуту длилась тишина, показавшаяся мне вечностью.
— Я… я думала, вы вообще не замечаете, кто вокруг, — тихо сказала она. — Вы всегда такой… погруженный в себя. Как будто вас интересуют только книги.
Я глубоко вздохнул.
— Я просто боялся заметить.
Она смотрела на меня, и в ее глазах что-то менялось. Грусть отступала, уступая место пониманию.
— Она была для вас, — наконец сказала Катя. — Только для вас. Я просто не знала, как еще привлечь ваше внимание. Вы казались таким… неприступным.
— Я не неприступный, — честно сказал я. — Я просто дурак.
Она улыбнулась. Впервые я увидел, как ее улыбка достигает глаз. Они засветились теплым, карим светом.
— Это мы еще выясним, — сказала она. — Чай «Английский завтрак» все еще в силе?

Часть 4: Эксперимент с искренностью

Глава 16
Наше первое свидание состоялось в маленьком антикафе недалеко от ее магазина. Я не старался быть умным, загадочным или идеальным. Я был просто собой. Немного помятым, еще не до конца отошедшим от вчерашнего прозрения.
И я говорил. Говорил так, как никогда ни с кем не говорил. Я рассказал ей про Аллу. Про свой страх быть «скучным». Про «осаду» Ирины и Марины. Про Свету и ее обидную, но правдивую фразу про «гарем». Я рассказал про свои стены и про то, как вчера эти стены рухнули.
Она слушала, не перебивая. Иногда кивала. Иногда улыбалась. Когда я закончил, она сказала:
— Знаешь, а ведь быть надежным – это не значит быть скучным. Это значит быть… надежным. На тебя можно положиться. В наше время это редкое качество. А предсказуемость… Ну, я, например, ценю, когда человек не устраивает сюрпризов в виде ночных гулянок по крышам с риском для жизни.
Я смотрел на нее и понимал, что мне не нужно притворяться. Не нужно строить из себя неприступную крепость или этакого книжного Казанову. Я мог быть просто Егором. Немного занудным, любящим тишину, реставратором книг.
И это было огромным облегчением.

Глава 17
На следующий день я набрал номер Светы.
— Привет, это Егор.
— Ну что, затворник, протрезвел? — в ее голосе звучала насмешка, но без злобы.
— Да. И… я хочу сказать тебе спасибо.
— За что? За то, что назвала твой гарем гаремом?
— Именно за это. Ты была права. Мне это льстило. И я этого боялся. Спасибо, что вскрыла этот нарыв.
На том конце провода повисло молчание.
— Я ценю нашу дружбу, Свет, — честно сказал я. — Но это дружба. И только дружба. Я не хочу ее терять, но и не хочу, чтобы ты строила иллюзии.
Она вздохнула.
— Я знала, что ты это рано или поздно скажешь. Ладно, Егорка. Дружба так дружба. Ты уж тогда найди себе кого-нибудь, а то я за тебя волнуюсь.
— Кажется, я уже нашел.
Мы поговорили еще несколько минут, и я положил трубку с чувством, что еще один завал в моей жизни разобран.

Глава 18
С Ириной и Мариной было сложнее. Я поймал момент на работе, когда Ирина была одна в юнышевском читальном зале.
— Ирина, можно вас на минуту?
— Конечно, Егор Тимофеевич.
Она смотрела на меня с робкой надеждой.
— Я хочу поблагодарить вас за вашу заботу, — начал я. — Это было очень мило. Но, пожалуйста, больше не нужно. У меня… сейчас в жизни кое-что изменилось. И мне важно сохранять дистанцию. На рабочем месте.
Лицо ее помрачнело.
— Я понимаю. Это та… художница?
— Это мое личное дело. Я просто хотел быть с вами честным.
Она кивнула, глядя в стол.
— Спасибо за честность.
С Мариной я разговаривал в коридоре.
— Марина, насчет того вечера в кафе…
— А, не стоит, — она махнула рукой. — Выпила лишнего, бывает.
— Все же. Мне не комфортно от таких… прямых проявлений. Я ценю вас как коллегу, но не более.
Она фыркнула.
— Поняла, поняла. Наш философ нашел себе музу попроще. Ну что ж, твое право. Не буду больше тебя тревожить.
Она ушла, высоко задрав подбородок. Было немного неловко, но на душе стало легче. Я все расставил по местам. Честно.

Глава 19
Мы с Катей гуляли у Петропавловской крепости. Было прохладно, дул свежий ветер с Невы. Мы говорили о книгах, о работе, о глупостях. Я рассказал ей какой-то заумный анекдот про Канта, и она рассмеялась. Не из вежливости, а искренне.
— Боже, Егор, ты ужасно смешной, — сказала она, вытирая слезу.
— Это комплимент? — уточнил я.
— Конечно! Мне нравятся твои шутки. Они… неожиданные.
Мы не целовались. Мы просто шли, и в какой-то момент я взял ее за руку. Ее пальцы были теплыми. Я не чувствовал ни страсти, ни азарта охоты. Я чувствовал спокойную, теплую уверенность. Как будто нашел место, где можно, наконец, снять тяжелый, неудобный доспех.
Мы дошли до Кронверкского пролива и смотрели на темную воду. Она стояла рядом, прижавшись плечом ко мне, и ее молчание было самым комфортным, что я чувствовал за последние годы.

Глава 20. Эпилог: Не идеальный, а настоящий
Прошло полгода. Вечер. Я разбирал новую партию книг, принесенную из библиотеки. Но делал это уже не так фанатично, как раньше. На одной полке освободилось место для нескольких безделушек Кати – смешной керамической совы, засушенного цветка, фотографии в простой рамке.
Катя сидела на диване, читала какой-то роман и помечала что-то на полях карандашом. Она переехала ко мне месяц назад. Ее тихое присутствие не нарушало гармонии моего пространства, а дополняло его.
Я смотрел на нее и думал. Я так и не стал идеальным мужчиной. Не научился виртуозно флиртовать, не стал носить дорогие костюмы и не начал разбираться в винах. Я все так же работал реставратором, пил чай из пакетиков и иногда рассказывал заумные анекдоты.
Но я перестал бояться. Перестал выстраивать стены. И оказалось, что быть настоящим – гораздо проще и приятнее, чем быть идеальным. Искренность не требовала энергии на поддержание мифа.
Она подняла на меня глаза и улыбнулась.
— Что?
— Так, смотрю.
— Заскучал?
— Наоборот.
Она отложила книгу, подошла ко мне и обняла. Я чувствовал запах ее волос – не дорогих духов, а просто шампуня и легкий аромат бумажной пыли.
И ее смех, который иногда раздавался в моей тихой квартире, звучал для меня громче любой симфонии. Потому что это был смех не на публику, не для соблазнения, а просто от радости. И это была наша общая, честная, неидеальная жизнь. Та самая, от которой я так долго бежал и которую, наконец, нашел.